Когда погребальный плач закончился и остатки углей раскидали, Триот велел Арену собрать вещи — второй хитон и остальное, что захочет.

— Я сдержу обещание, данное твоей матери. Ты будешь жить в моем доме, и через год-другой я приставлю тебя к кому-нибудь из друзей, кто научит тебя быть ахейцем и воином.

Я промолчала, да и что мне было говорить? С самого его рождения я знала, что брат не такой, как я. Пифия наверняка сказала бы, что предложение Триота справедливо. Он верен слову, и Арен будет жить как сын Триота, а не как раб.

Я не осталась с ними; ночью, под холодным и ясным светом звезд, я вернулась в святилище. С искалеченной ногой идти в гору было трудно, однако дорога казалась легче, чем раньше. Нога за это время окрепла: я хоть и хромала, но все же на крутых подъемах, где мать когда-то несла меня на руках, мне теперь не требовалась помощь.

На изгибе дороги, откуда я впервые увидела море, я остановилась и заплакала.

К рассвету я добралась до святилища, легла и уснула.

Я пробудилась вечером. Долкида спросила, буду ли я тушеную чечевицу, и я поняла, что сильно проголодалась.

Пока я ужинала, пифия жевала хлеб и следила за мной взглядом. После еды она взяла меня за руку.

— Теперь пора, — сказала она и подвела меня к занавесу в дальнем углу. Мне не хотелось идти, но она, не отпуская меня, откинула полог.

— Что там? — спросила я.

— Увидишь. — Когда мы прошли, пифия снова завесила проход. Здесь царила тьма, какой под открытым небом не бывает даже в бурю, — тьма земного чрева, вовек не видавшая звезд.

Стало холодно. Пифия приложила мою левую руку к стене.

— Считай шаги, чтобы не сбиться, — сказала она. — Тебе нужно запомнить все пещеры и повороты, а их здесь много. Ты не зря упражняла память.

И мы стали считать. Ходы вели нас все дальше в глубину. Я по-прежнему пыталась хоть что-то разглядеть во тьме, и мои глаза, должно быть, все больше расширялись.