Женщина взглянула оценивающе.

— У пифии много дел. Ты явилась без приношений? При тебе нет ни птиц, ни ягненка.

— Я привела свою дочь. Ее зовут Чайка.

Мне показалось, нас отошлют обратно. Но у расщелины послышался шаркающий звук — и мои глаза, должно быть, округлились. То, что стояло в проходе, не походило на женщину.

Черные как ночь волосы, подобранные кверху и навитые на медные булавки искусной работы. Длинные черные одежды. Белое, как луна, лицо с черным ртом и черным контуром глаз — как череп, пролежавший в поле и выбеленный временем. Прекрасный, но ужасающий облик.

Она медленно подошла. Длинная белая рука простерлась ко мне, почти тронув волосы. Мне было страшно, но я не шевельнулась. Пусть все идет как идет.

— Когда-то нам отдавали царевен и Владычице Мертвых служили дочери правителей. Теперь нам достаются дочери рабынь, из-за увечья непригодные к делу… В твоем приношении мало чести.

Мать не отвела взгляда.

— Дочь — единственное, что у меня есть.

Пифия оглядела меня. Вид изуродованной ноги заставил ее нахмуриться, и под палящим солнцем краска между бровями треснула — я поняла, что лицо у нее нарисованное.

— Если она не сможет трудиться, тебе не позволят ее кормить и держать при себе.

— Чайка не боится работы, — сказала мать. — Она приветлива и умеет угодить. Из нее выйдет хорошая прислуга.

— Святилище не так велико, чтобы держать служанок-бездельниц, как в храмах. Мне нужен козопас, а не калека, едва стоящая на ногах.

— Она могла бы ткать.

Рука с длинными ногтями поддела мой подбородок, заставив меня взглянуть в глаза пифии — такие же черные, как мои.

Не знаю, что она увидела в моем взгляде, хотя сейчас, много лет спустя, я догадываюсь. Пифия что-то пробормотала и отвернулась — чуть ли не пожав плечами.

— Пусть останется на ночь. Посмотрим. Вернешься за ней завтра.