Лицо матери смягчилось.

— Хорошо. Чайка, будь умницей, делай, что скажет могущественная пифия.

Я обняла ее, но не цеплялась и не просилась обратно. Я все понимала: рабов, неспособных трудиться, не кормят, и мать решила найти мне другое служение.

По крайней мере здесь можно было поесть. Долкида, краснолицая служанка, принесла мне миску жидкой каши, какую ели они с пифией. Такую же кашу давали у нас рабыням. Я сказала об этом вслух.

Старица бросила на меня пронзительный взгляд:

— Были времена, когда нас почитали цари. Сюда несли тучных коз, и свежую рыбу, и первые грозди винограда. А сейчас мы радуемся даже яблокам или грубой муке — благодарственным жертвам крестьян.

— Почему так? — спросила я.

— Люди сделались нечестивы. Боги тельцов и бурь или светлоокая Афина — вот кого они чтут, обходя дарами Владычицу Мертвых. — Пифия отхлебнула еще каши. — Кому приносила жертвы ты сама?

Я толком не делала приношений, лишь иногда возливала немного воды или разбавленного, почти бесцветного молодого вина, которое получали рабы.

— Владычице Моря, — ответила я.

Пифия кивнула:

— Сестре Владычицы Мертвых. Временами, как свойственно сестрам, они враждуют, однако всегда примиряются. Хорошо.

После еды Долкида убрала миски, и пифия села напротив меня у жаровни. На стенах пещеры плясали тени.

— Ты боишься темноты? — спросила пифия.

— Нет.

— Славно, — кивнула она, присыпая огонь золой, чтобы оставить лишь несколько горящих углей. Сделалось темно; прежде я никогда не бывала в такой тьме, где нет даже звездного света. Я услышала шаги пифии, зашуршала ткань.

— Сядь сюда. — Она подложила снизу высокую подушку, я села. Теперь я глядела на жаровню сверху, почти наклоняясь над ней. Другую подушку пифия сунула мне за спину, чтоб я могла прислониться к стене.

Снова шуршание, и до меня донесся острый запах трав, брошенных на угли. Розмарин, лавр… И еще какой-то густой аромат — как от смолы или сосновых ветвей под ногами, дурманящий, как воскурения.