- Послушай, любезный, - говорил он полусонному хранителю плащей и калош, - одолжи мне какую-нибудь шинель и фуражку, или хоть ливрею и картуз, чтоб доехать до дома. Я Долевский. Мой человек и экипаж пропали без вести. - С удовольствием, - отвечал тот, узнав знакомый ему голос. - Только ливреи-то наши немножко позатасканы... будет неладно. Вот у Петрушки новая ливрея, да на беду такая длинная, что вы в ней просто запутаетесь. - Все равно, братец; я готов окутаться теперь в саван, лишь бы скорее отсюда уехать. - Сохрани от этого господи!.. Если б вы пожаловали часом прежде, я мог бы представить вам любой плащ, или шубу: их была здесь целая пропасть; а теперь господа разъехались и все разобрали. Но приложу ума, как услужить вам! Позвольтека, однако ж, позвольте: кажется, там, на верхней полке, что-то лежит... Ну, слава богу! вот вам енотовая шуба, шляпа и калоши. Хоть они и больно ветхи... - Ничего, братец, ничего, - говорил Долевский, торопясь облечься в оставленную Иваном Ивановичем Росниковым одежду, - я сей же час пришлю тебе обратно всю эту дрянь с моим человеком, а взамен ее возьми, пожалуйста, мой противный капуцин и маску, под которой я совсем задыхаюсь. Дарю их тебе за хлопоты; отныне я не намерен больше маскироваться! - Тут Долевский выбежал на улицу и, бросясь в сани первого попавшегося ему на глаза извозчика, помчался домой.

Х

Он был очень изумлен, заметя, что дверь маленького подъезда, доступная только ему, была не заперта. - "Нет сомнения, - кричал он, вбегая в кабинет и бросая на пол шляпу, шубу и калоши Ивана Ивановича, - нет сомнения, во всем этом кроется какой-нибудь ужасный обман, давно известный целому свету!" Тут растворил он наотмашь двери залы и побежал к Анне Петровне. А спасенный этим порывом Росников вышел на цыпочках из залы и, зацепясь ногою за неожиданно возвращенную ему одежду, поднял ее и мигом надел на себя; затем бросился опрометью из дома.