- Из всех чудес нынешней ночи, - бормотал он, стремительно выбегая на улицу, - явление моей шубы, шляпы и калош- самое необъяснимое чудо! Долевский вошел к Анне Петровне, сгорая адскою жаждою стать наконец лицом к лицу с вероломною, насладиться ее испугом и напрасными мольбами. Но он был встречен вовсе не так, как ожидал. При его появлении лицо Анны Петровны выразило не боязнь и замешательство, а какое-то гневное изумление, смешанное с презрением. Расширив глаза, смотрела она на своего мужа, как смотрит неприступный судья па дерзкого и закоснелого преступника. - Как смели вы войти сюда? - спросила она грозно. С своей стороны Долевскнй, остолбенев от такого приема, тоже вперил удивленные очи в лицо жены. - Я пришел, - отвечал он наконец зловещим, глухим голосом, - я пришел, сударыня, требовать отчета в ваших поступках. - Вы? В моих поступках? Вы потеряли на это вечное право, и я не хочу вас более ни слушать, ни видеть. - Нет, Анна, - вскрикнул Долевскпй, - не так скоро откажусь я от этого права, как ты полагаешь! Моя несчастная ветреность разве может оправдать твое холодное вероломство? Должна ли ты платить мне злом за зло? Разве для тебя легко смыть позор с нашего дома? Спроси об этом самых легкомысленных женщин: тебе скажут, что отныне оп неизгладим и что этим я обязан одной тебе, тебе, которую я уважал более всею на свете, которую считал образцом чистоты и благоразумия, которую любил нежно и почтительно, которой верил безусловно и без всякого опасения. Волнение чувств захватило голос Долевского. Он замолчал, но колеблющаяся грудь, судорожно сжатые губы и бледность щек показывали, как истинно, как глубоко его огорчение. В самом деле, только теперь, когда он убедил себя в невозвратной утрате сердца Анны Петровны, только теперь он почувствовал, до какой степени любил ее. С ним случилось то же, что случается обыкновенно с ветрениками, которые понимают всю цену сокровища тогда только, когда его по теряют. - Это превосходит всякое вероятие! - начала Анна Петровна тихим голосом.