Через год умерла бабушка. Он вместе с тетей Ниной съездил на похороны. И с тех пор жил в Н-ске безвыездно.

Валентин, отбегав в группе для физически ослабленных, шел с занятий по физкультуре. Помахивал стареньким «дипломатом» (купленным под влиянием нелегально просмотренных западных боевиков). Пинал куски сколотого весеннего снега — они походили на слоеный пирог, только вместо варенья в них была грязь. Думал о том, в какой журнал сунуться с очередным рассказом, где наконец его напечатают, а не будут ругать за слишком закрученный сюжет или еще неизвестно за что. Еще в голове были прикидки насчет побега с вроде бы полуобязательного факультетского собрания…

Кто-то схватил Валентина за руку. Мгновенно приготовив почти вежливую отповедь, он обернулся.

Но это был не ненавистный факультетский комсорг, а незнакомый старик в ярком молодежном плаще. И со странными глазами: желтыми, напряженными. Валентин мысленно хмыкнул: «Уж не признал ли он во мне убийцу своей самостоятельно сдохшей собачки или там кошки?»

— Извините, я спешу на лекцию.

Нейтральный дипломатический тон, попытка вырваться.

— Ты сын моего друга, — сказано не как вопрос, а как утверждение.

— Вы обознались. — Он уже не скрывал раздражения.

— Я не могу обознаться. Об этом позаботился твой отец.

— Мне все равно. Отца я не видел, он мне безразличен, и говорить с его знакомыми мне не о чем. — Валентин рванулся, но хватка старика была мертвой.

— Я понимаю, Людмила Борисовна сердита, не может простить такого обращения с собой… Она настроила и вас… Возможно, Нэк и перегнул палку, ему следовало бы быть бережнее с вашей матерью. Но у вас говорят: не вспоминайте о мертвых плохо.

Валентин молчал, ни во что не вслушиваясь и обдумывая свое избавление. Старик, не отпуская рукав и не ослабляя хватки, шел рядом.