Бригадир опять пояснил Голубеву: - Барабанов - наш механизатор. Поехал покупать себе "Ладу". Вчера утром из райпотребсоюза звонили, что очередь его подошла. - И спросил кузнеца: Значит, Андрей с Торопуней в райцентр уехал? - Ну, - подтвердил кузнец. Голубев перехватил его настороженный взгляд: - Цыгане не упоминали в разговоре пасечника Репьева? - Этот раз нет. - А раньше? - Вчерашним утром пасечник в мастерскую заходил. - Зачем? - Чего-то с Козаченкой толковал. - Что именно? - Навроде про тележное колесо разговор вели. Не знаю, на чем столковались. - Репьев предлагал колесо цыганам? - Так навроде. - А цыганочку Розу знаете? - Знаю. - Она не родня Козаченко? - Сестра. Миколай Михолаевич в строгости ее содержит, а Роза подолом так и крутит. Кузнец заметно успокоился, однако лицо его по-прежнему каталось напряженным. Задав еще несколько вопросов и не получив в ответ ничего существенного. Голубев закончил писать протокол и предложил, кузнецу расписаться. Тот с неохотой вывел в нужных местах неразборчивые закорючки, правой рукой сделал перед грудью замысловатое движение, вроде бы перекрестился, и поспешно вышел из кабинета. - Верующий он, что ли? - спросил Голубев бригадира. - Есть у Федора Степановича такая слабость. Библию почти наизусть помнит, церковные посты соблюдает... - Гвоздарев усмехнулся. - Любопытная штука с религией получается. Взять, к примеру, того же Половникова. Всю сознательную жизнь при Советской власти прожил, а в бога верит. Поддался с молодости религиозной мамаше. Понимаете, даже семьи собственной не завел, бобылем живет, с домашним хозяйством один управляется. Но мужик тестный до беспредельности. - Странный какой-то... - Голубев помолчал. - Каждое слово из него клещами вытягивать надо. Кажется, что-то - он недоговаривает. - Недоговорить Федор Степанович может, но соврать - никогда, Великим грехом ложь считает. - Гвоздарев мельком взглянул иа часы: - Ого! Придется вам заночевать у меня, гостиницы в Серебропке нет.