Я поднялся на холм и побрел вдоль покосившихся оградок, отыскивая могилу брата. Я нашел ее скорее по наитию, чем по каким-то приметам: надгробная плита вросла глубоко в землю, могилка была запущена и не ухожена. При ее сиротливом виде у меня защемило сердце: должно быть, после моей смерти за ней никто больше не приглядывал... А местечко у брата было хорошее, не то что у меня: песчаное, сухое, возвышенное, как мысли, которые овладевают вами под этими старыми соснами... По пути сюда на глаза мне попалась брошенная ржавая лопата со сломанным черенком, и теперь я намеревался воспользоваться ею.

До естественного воскрешения брата оставалось еще далеко, но что-то подсказывало мне, что я должен поторопиться. Вот уж никогда не думал, что стану гробокопателем... Прошло не меньше часа, пока я добрался до верхних досок и очистил их от глины. В могиле стоял тяжелый дух, кровь гулко стучала у меня в висках, я старался дышать быстро, но не глубоко, верхушками легких, и только через рот. Изредка я выбирался наверх, чтобы провентилировать легкие двумя-тремя глотками терпкой сосновой свежести. Наконец я в последний раз спустился в яму и штыком короткой, как у саперов, лопаты принялся выламывать черные прогнившие доски, поддевая их сбоку возле ржавых гвоздей. Когда я отодрал обшитую лохмотьями голубой материи крышку, в лицо мне дохнуло тяжелым, непереносимым смрадом. Гроб был наполнен жидкой разложившейся массой, которой лишь истлевшая одежда придавала очертания человеческого тела. С порыжелой подушки на меня глянул оскаленный череп, глазницы которого кишели жирными белыми червями. Едва сдерживая тошноту, я выкарабкался из могилы, шатаясь, отошел от нее на несколько шагов, и меня вывернуло наизнанку.