— О чем ты мечтаешь? — спросил я у этого фаната.

Он почесал мочку уха, помолчал секунду и заявил:

— Я жду, когда увижу корабль, чтобы поставить тебя в известность об этом.

— Каково же твоё ощущение после первого свидетеля, благородный марафонец одиночной дедукции?

— Надо поглядеть, — осторожно ответил он.

— Ну, дальше же, старина!

— Я-таки не думаю теперь, что Ника была спущена в Пирее.

— Почему?

— Если капитан наблюдал за всей операцией и если не было выгружено ни одного ящика, то совершенно невозможно, чтобы статую утащили тайком с корабля. Не забывай о ее значительном весе...

— Что же остается?

— Что она, может быть, все еще находится на «Кавуломе-Кавулосе».

Я направил на своего товарища, почти друга, взгляд, пристальный, как чертовски точный перископ.

— Может, ты воображаешь, что они могли спрятать этот кусок булыжника в ящик для галстуков в одной из кают?

— Я хочу увидеть корабль, прежде чем продолжить этот разговор, — глубокомысленно заявил он.

Больше из него ничего было не вытянуть, прямо сфинкс, этот Пино. У всех шерлок-холмсистов культ тайны.

Спустя несколько часов наш друг Кессаклу показал на сверкающий синий простор: вдали на море виднелось желтоватое пятнышко.

— Самофракия! — объявил он.

— Отличная дыра, — пробормотал я.

— Да, — согласился мой компаньон, — жалко только, если поблизости не найдется кафе: я умираю от жажды! Должно быть интересно провести здесь отпуск, в хорошем шезлонге и с бутылочкой охлажденного мюскаде...

Вдоль блистающего залива скользила моторная лодка.

— Это чтобы доставить нас на борт, — предупредил Кессаклу.

«Кавулом-Кавулос» стоял на якоре в четверти мили от берега. Через несколько минут мы ступили на обрезанную лестницу (видать, предназначенную для раввинов) и вскарабкались на борт махины. Помощник капитана (ставший капитаном после госпитализации своего предшественника) принял нас в красивой белой форме, которая делала его похожим на яхтсмена. Это был человек лет сорока, стройный, красивый парень с изящными движениями.