— Вот здесь и была помещена Ника! — сказал офицер, показывая на четыре железные стойки, привинченные к полу.

— Мы блокировали ящик между этими металлическими балками, специальным образом закрепленными, чтобы обеспечить статуе полнейшее равновесие. Можно было бы перевернуть корабль вверх дном, и статуя бы не шевельнулась.

— Сколько человек на борту? — спросил я.

— Тридцать четыре, включая офицеров.

Он приподнял левую бровь, что не означало, впрочем, что он записался в коммунисты, а только выражало некоторое удивление.

— Вы наняли дополнительные силы ввиду подобного груза?

На этот раз поднялась правая бровь, что не означало усиления симпатии к правым, но просто возрастание удивления.

— Что вы имеете в виду?

Я улыбнулся ему как можно слаще.

— Мой вопрос, в сущности, совсем простой. Когда вы покидали ваш порт приписки, отправляясь в Марсель, вы наняли новых моряков?

— Без сомнения, — ответил офицер. — Экипажи распадаются и собираются заново. Я думаю, мы должны были завербовать в Патрасе с полдюжины человек, прежде чем выйти в море.

— Мне было бы очень приятно побеседовать с ними!

На этот раз офицер разинул рот, что не говорило о том, что он страдает от одышки, но показывало, что его удивление достигло предела.

— Я не понимаю: зачем? — выдавил он шепотом, благо глотка его была разинута.

Я бы ответил ему, что мне его непонимание до лампочки, что оно оставляет меня холодным, как собачий нос или как женская ладонь, как сердце билетного контролера, как профессиональные воспоминания Поль-Эмиля Виктора, как отопительная батарея в Галерее ледяных скульптур, но только я — хорошо воспитанный мальчик.