— Вы уж очень требовательный, злюка! — расхрабрился он.

Я спросил себя, можно ли еще сдерживаться. Будучи стоиком, решил, что да, можно.

— Что у вас за лосьон после бритья? — прошептал он. — Как он чудно пахнет!

— Да пошел ты... Это на основе эссенции из лапши...

Слегка задетый, он дал спуститься краю выреза своей майки, обнажив левое плечо. Он был невыносим, этот юнга. Ваш Сан-Антонио, друзья, уже начинал выходить из себя.

— Найдите мне начальника экипажа! — приказал я.

Влажными глазами лани он послал мне немой упрек и удалился. Появился капитан, и тут раздались ужасный шум и крик. Мы побежали по коридору на палубу. Моряки окружали вход в шлюзовую камеру, спорили, жестикулировали...

Я раздвинул толпу и склонился над отверстием. На дне колодца ничего нельзя было различить, кроме неподвижного света электрического фонарика. Я тут же перепрыгнул металлический барьер и пустился вниз по железным ступеням.

Достигнув дна камеры, я обнаружил Пино, бесчувственно лежащего на опускной двери, служащей полом. У него была большая опухоль на колене, это означало, что оно, должно быть, сломано. Он дышал, но сверзился он очень основательно и был теперь в полном отрубе.

— Он мертв? — крикнул мне офицер.

— Нет, найдите длинную веревку, чтобы поднять его.

Я подобрал фонарик, чудом оставшийся целым, и осмотрел своего незадачливого компаньона. На мой взгляд, для него с расследованием было покончено. У него была безобразная рана на башке, и бледен он был, как воск, бедняга.

— Пинуш, — нежно окликнул его я, — Хреново тебе, старик? Ничего! Только молчи!

Слава Богу, веревки на корабле нашлись и спустя десять минут моего приятеля подняли на палубу. Ему влили в зубы глоток рома, и он пришел в себя. Он открыл мутные глаза и испустил крик боли. Он был зеленее недозрелого яблока на бильярдном столе, бедняга Пинуш. Его корчили спазмы.