— Я страдаю, — неразборчиво прорычал он.

Тут как раз заявился начальник экипажа, которого я вызывал. Пухленький, с сиськами, как у буфетчицы, длинными волосами, собранными в шиньон, задницей, качающейся, как маятник стенных часов, зелеными тенями на веках, накрашенными ресницами и губами, буклями и туфлями на высоких каблуках. Ничего себе пароходик, не находите ли? За время моего многоопытного существования я научился ничему не удивляться, и однако я должен сказать, что этот экипаж меня ошарашил.

Начальник экипажа наклонился над Пино, осторожно потрогал его и заявил нечто, что Сертекюис мне тут же перевел.

— У него двойная трещина бедра, трещина таза и травма черепа.

Не так плохо для начала!

Принесли носилки, положили на них стонущего Пинушета и с большим трудом спустили в моторный катер, где томился Кессаклу.

Сертекюис и начальник экипажа сопровождали меня. Первый поддерживал сломанную ногу старого хрыча, второй очищал ему рану на голове.

— Как это тебя угораздило? — спросил я у своего старшего компаньона.

С трудом разжимая зубы, он сказал:

— Я начал подыматься и где-то на половине высоты оступился... Не везет, да?

— Да, — мрачно сказал я, — в самом деле, не везет!

Глава V, в которой все начинает вертеться

Эти две маленькие шлюхи, моряки «Кавулома-Кавулоса» — начальница экипажа позволяет себе строить мне глазки, поводя длинными ресницами, а Сертекюис развлекается, пытаясь пощекотать мне мочку уха. Как мило с их стороны, что они составляют мне компанию в холле Самофракийской больницы, пока хирург оперирует беднягу Пино. Они ощутили, что вырвались из своего заточения на корабле, и этот неожиданный отдых все перевернул в их головах.

— Послушай-ка, дружок, — сказал я Сертекюису. — Шутки шутками, а дело есть дело. Ты сейчас же попросишь своего приятеля отвечать мне, не то я рассержусь.