Но всё было тщетно.

В глазах людей уже не было доверия, не было даже простой благодарности. Они были хитры, они были настороже, эти редкие смельчаки, которые решились обратиться за помощью к ведьме… к злой ведьме.

«Злая ведьма» — читала она на их лицах… и не было магии, способной стереть это клеймо.

Она видела страх; страх, сковавший их сердца ледяной хрустящей коркой. А под этой коркой — она ощущала это чётко до боли, — таилось нечто другое… глухое, слепое, жестокое. Она не знала, что. Не хотела знать.

Довольно. Уходите, уходите все, оставьте меня со своими страхами, со своими косыми взглядами, со своими слухами, ползущими из дома в дом. Я облегчала вашу боль… а теперь мне самой больно, как никогда.

Потом в её дверь стучался лишь ветер.

* * *

— Это жестоко. Несправедливо. В чём я виновата? Я так много сделала для них, Белинда.

— Слишком много, Анабель. Больше, чем им было нужно. В этом всё дело, в этом твоя вина.

— Белинда, я не понимаю. Я не понимаю!

— Анабель, пойми, они всегда тебя боялись. Ты слишком сильна и ты другая. Ты даже лечишь совсем не так, как их жалкие ведьмы. Не накладываешь руки, не сушишь травы, не бормочешь бессмысленные заговоры. Ты не взываешь униженно к чьей-то силе. Ты — сама эта сила.

— Но они были мне благодарны. Были, Белинда!

— Да, дорогая. Но в них жили и благодарность, и страх. Ты не давала повода страху, но он всё равно разрастался как снежный ком с каждым твоим чудом. А теперь этот повод возник и прорвал плотину. Анабель, берегись.

— Беречься чего? Разве они могут причинить мне вред?

— Только один, Анабель. Только один, и они уже его причиняют. Тебе больно, а будет ещё больнее.