Ты слушай, устроено это было вот как. Когда по рации приходил вызов, Бимбо кричал: «Пять!» или «Восемь!» — или пусть будет, например: «Три!» — в зависимости от того, где находился. И это означало, через сколько минут Бимбо будет на месте происшествия. И если санитар отвечал: «Больше», — то это значило, что он согласился на спор. И если Бимбо потом ехал дольше, то санитар получал от Бимбо сотенную, а если нет, то сам санитар платил сотенную Бимбо.

Только Бимбо почти всегда успевал, и поэтому санитары соглашались на спор все реже и реже. Теперь Бимбо приходилось называть такое время, что просто волосы дыбом вставали, и все только для того, чтобы кто-нибудь из санитаров клюнул. Тут уж Бимбо приходилось нестись так, будто ему сам черт не брат.

Я тебе одно скажу: Зюдтиролерплац — Таборштрассе за восемь минут в час пик. Ну просто батальон смертников. Любой напарник, переживший это, клялся себе, что никогда больше не будет биться об заклад с Бимбо, и вовсе не из страха за свою сотню, а из страха за свою простую напарницкую жизнь.

В этот день рядом с Бимбо сидел его напарник Ханзи Мунц. Понедельник, этого Ханзи Мунц в жизни не забудет. Не потому, что Бимбо летел с бешеной скоростью по бесконечной Герстхоферштрассе, а потому что… нет, погоди.

Бимбо несся в сторону больницы с убийственной скоростью, включив сирену и мигалку, вовсе не потому, что поспорил с Ханзи Мунцем. Ведь Ханзи Мунц был такой до тошноты правильный, что и на шиллинг спорить бы не стал. Просто Бимбо нужно было забрать донорскую печень в Центральной клинической больнице.

— «Милка»! — проревел вдруг Ханзи Мунц, когда Бимбо на ста двадцати вылетел на Верингерштрассе. — «Милка»!

Это все, что он успел произвнести, прежде чем увидел, как грузовик «Милка» останавливается перед универмагом Шпар, а Бимбо и не думает тормозить и несется на этот грузовик. И хотя Ханзи Мунц знал, что Бимбо не терпит, когда напарник советует ему под руку, он не мог удержаться и предостерег-таки Бимбо. Но со страху он ничего не сумел из себя выдавить, кроме одного слова, — может, потому, что оно с детства знакомо.