Раньше здесь, наверное, была больница или общежитие: на каждом этаже от лестничной площадки в обе стороны расходились коридоры с множеством зияющих дверных проемов. В засыпанных мусором комнатушках давно никто не жил, да и теперь почти все они пустовали. Поднявшись на нужный этаж, я, пройдя по коридору, приметила лишь два-три заслоненных кусками фанеры или занавешенных проемов. В темноте за еще одним что-то заворчало и завозилось когда я пробиралась мимо, но никто не появился, а я не собиралась ближе знакомиться с местными обитателями. В нужной мне комнате царила тишина, какую может произвести лишь неприятная новость или страшная тайна. Отодвигая грязное лоскутное одеяло я как бы соглашалась к ней приобщиться.

В узком гробоподобном помещении был наведен непривычный в подобном месте порядок. Сохраняя еще привычки своей прежней жизни, хозяйка стремилась создать хоть видимость уюта, но добилась того, что окружающее убожество стало еще сильнее бросаться в глаза. Изодранные останки тюля стыдливо прикрывали обшарпанную раму без единого стекла. Обесцвеченный временем половичок, кое-где украшенный пятнами плесени, топорщился на рассохшихся половицах. На полу у окна стояла закрытая книжная полка, служившая одновременно и скамьей — она и стоящие в ней книги выглядели опрятными и новыми по сравнению со всем вокруг. Завершал картинку туалетный столик с пустой рамой вместо зеркала.

Грида — то, что еще пару дней назад называло себя так — покоилось на раздавленном матрасике и разительно отличалось от обстановки.

В худшую сторону.

Вопреки предрассудкам, мертвые не любят смерть. Все, что напоминает о ней и о переходе — самом, пожалуй, тяжелом воспоминании любого существа моего мира! — является табу, темой неприличной и отвратительной.

Едва подавляя желание выпрыгнуть в окошко и лететь отсюда подальше, но одновременно не имея сил чтобы сделать хоть шаг или хотя бы отвести глаза от мерзкого зрелища, я потянулась за сотовым: