Полученные с вдохновением, проходящим лишь с темным чувством близкой смерти, знакомым лишь живым, заключенные в блистающие кристаллической стройностью стихотворные строки, жили здесь силы, способные созидать и разрушить, дать силу, уничтожить или вернуть к жизни. Ощутив внутри себя это нечто, Грида, как и я, должна была испугаться. Когда-то, уже на больничной койке, не имея ни шанса на выздоровление, я обрела то же вдохновение. Темное и ужасное, оно было едва ли не страшнее самой смерти! И я с радостью приняла предложение, ужаснувшее всех моих близких, возможно лишь для того, чтобы поскорее избавиться от этого кошмара. Но Гриде не помогли — ее не поняли и осмеяли, и она нашла тогда тот единственный выход, который могла увидеть самостоятельно. Никого не оказалось рядом, некому было ее остановить и направить по верному пути. Никто не встретил ее и когда она, перейдя грань, к своему ужасу обнаружила, что находится еще на этом свете. Переданная мне книга написанных уже после этого «мертвых» стихов, в которую она по какому-то наитию все же включила одно из своих ставших ненавистными ей прижизненных стихотворений, была последним усилием ее угасающей воли. И мы обе — я и она — не успели понять это вовремя!

В какой-то момент мне показалось, что слова написаны кровью…

Пока я читала, забыв обо всем на свете, что-то ожило во мне — а может, лишь пробудилось, никогда не умирав, а лишь спрятавшись до времени. Это что-то в какой-то момент — я не помню и сама — заставило меня подняться и прочесть вслух несколько строк.

Придя в себя, я какое-то время оглядывалась кругом, как бы заново открывая мир и себя саму. Что такое душа? Почему, отлетая со смертью, творить она может лишь в непосредственной к ней близости? Неужели только трепет такого страха может породить вдохновение? Не следует ли тогда творчество признать порождением смерти, а не жизни?