— Послушайте, Хримов, неужели вы не задумывались о смерти литературы? — спросил он проникновенно.

— А как же! — ответил я и, схватив первую попавшуюся рюмку, решительно отправился в поход за водкой, надо было нагонять товарищей по цеху.

Придаваться философским размышлениям после обсуждения судьбы Опарыша было гнусно и стыдно. С чем бы сравнить? Ну, например, предположим, что кто-то совершил подлый поступок, а потом сразу после этого принялся рассуждать о нравственности, совести и морали. Можно ли писать стихи после Освенцима? Об этом часто спрашивали после войны. Вопрос, конечно, риторический, но точно описывающий ситуацию.

— Отвечайте, Иван Хримов! — Абрикосов трогательно взмахнул руками. — Мне интересно ваше мнение!

Можно было надеяться, что патологический абстинент Абрикосов отстанет, когда увидит, как вторая рюмка под огурчик проскакивает вслед за первой, но он был слишком настойчив. К сожалению, у меня и до первой дело так и не дошло. Мой маневр провалился. Пришлось отказаться от первоначального плана. Стало понятно, что водки мне сегодня не видать. Отбили желание, философы доморощенные. Тяжело вздохнув, я повернулся к Абрикосову.

— Все дело в смене носителя информации, — забыв на время о вежливости, я решил без проволочек лишить господина литературоведа иллюзий, показать, что личная озабоченность не способна отныне помочь литературе, к тому же он не вовремя затеял этот разговор, так что ответ требовался суровый и беспощадный. — Казалось бы, не все ли равно, храним мы литературное произведение в виде черных черточек, нанесенных на бумаге, или в виде нулей и единиц в электронной памяти? Но разница принципиальна. Я бы даже сказал, катастрофична. Начнем с того, что привычное чтение отныне подменяется считыванием информации. А информация, при всем уважении, совсем не литература. Наступили времена, когда главным в тексте стало активное действие, «интересность», прикол. Происходит вымывание смысла, отмирание подтекста. Чувства, эмоции — отныне всего лишь антураж. Хватило бы и этого, а ведь есть еще умерщвление свободы мысли. Как там у Оруэлла: «Если либеральной культуре, в которой мы существуем с эпохи Возрождения, придет конец, то вместе с ней погибнет и художественная литература». Сейчас мы с ужасом и болью наблюдаем, как два эти фактора сложились, остальное — нюансы.