– Нам удалось спасти ваш бортжурнал. А что, собственно, вас испугало?

– Нет. Ничего. Вам показалось. Пошли?

Медленно они продвигались по литейному цеху, сквозь грохот, дым и крик. Аналогия с адом усиливалась: жерла плавильных печей зияли, как воронки котлов, в которых терпят мучения грешные души. Оттуда несло жаром, клокотание лопающихся пузырей кипящего металла напоминало далекий стон. А дюжина черных от копоти заключенных, колдовавших вокруг этих печей, вполне сошла бы за нечистую силу.

На них не обратили внимания: все орали друг на друга, стремясь перекричать производственный гул, и никто не заметил, как по окраине цеха быстро прошли две фигурки, одетые в тюремную униформу.

– Что это? Из-за чего такой шум?

– Кажется, какая-то локальная авария. Ничего, ее быстро уладят. Такое у нас почти каждый день случается…

– А куда вы меня ведете?

– Сейчас увидите.

Они прошли цех насквозь. Захлопнув за собой выходную дверь (тоже тяжелую, массивную), Рипли бросила взгляд вперед – и замерла на месте.

Шлюпка. Их шлюпка, бортовой номер «26-50». Вернее, то, что от нее осталось…

Только сейчас она поняла, насколько жестким было приземление. А поняв это – поверила доктору. Действительно, чудо еще, что она сама осталась жива.

Внутри шлюпки почти ничего уже не было, кроме анабиозных саркофагов – битых, разломанных. И один из этих саркофагов был значительно меньше, чем два других.

Этот маленький саркофаг был разбит. Разбитым оказался и один большой. Целым остался лишь второй большой саркофаг. ЕЕ саркофаг…

Рипли, конечно, понимала, что это значит. Да и в словах Клеменса у нее не было оснований сомневаться. Но все же окончательно она поверила ему только теперь.

– Где… – голос ее сорвался, – где тела?

– В морге. У нас здесь есть собственный морг.

Клеменс помолчал, а потом добавил, сам не зная зачем: