— Эй, Шилов, — нежно шепнула Сонечка, — ты так спешишь всем помочь… но мне кажется, тебе самому помочь надо.
— Почему?
— Ты как ребенок, Шилов.
— Я — взрослый мужчина.
— Никакой ребенок не признает, что он ребенок. Я красивая, Шилов?
— Тонкость ума лучше, чем красота тела, как сказал Пушкин в «Онегине», — пробормотал Шилов и тут же мысленно обозвал себя ослом. Сказать такое девушке!
Но Соня лишь рассмеялась:
— Глупый, это не Пушкин сказал, а Эзоп. Я знаю, потому что его басни очень люблю.
Он виновато улыбнулся. Соня отвернулась, подхватила с песка майку и надела ее. Шилов снова посмотрел вниз и увидел, что вода полностью стерла слово. Он попытался вспомнить, что именно писал, но не сумел.
Этой ночью стало прохладнее. Оранжевые пташки растопырили перышки, запирая тепло в своих тельцах, округлились и сделались похожими на ежиков. Шилов наблюдал за ними в окно, а потом взглянул на потолок и подумал, что надо побелить его и закрасить все трещины, и помыть люстру тоже, кстати, неплохо бы. И сорвать паутину, лохмотьями свисающую по углам. Cтереть пыль с мебели и книг. Шилов посмотрел на книжную полку: она была забита сочинениями братьев Стругацких. Он попытался вспомнить, кто это такие, но натолкнулся на пустоту — похоже, в его голове осталось слишком мало воспоминаний. Или, может, эти Стругацкие писали что-то неважное, незапоминающееся.
В это время Соня запела жутко старую песню об апостоле Андрее. Шилов заткнул уши, стараясь забыть о ее хрипловатом голосе. Он смотрел на потолок и думал, что все это совершеннейший вздор, что надо просто переехать в новый дом, а не ремонтировать этот, что все так делают, один он остается в одном и том же доме уже с год, наверное.