В последнее время он полюбил сидеть в беседке, выстроенной на небольшом холмике, и ни о чем не думать. Вернее, просто пытался привести разбитое тело в состояние покоя, при котором боль становилась меньше.

— Святейший сейчас выйдет, — объяснил юноша. И почему-то опустил голову. Сейчас многие старались на Чулкова не смотреть. Должно быть, то еще было зрелище.

Чулков кивнул и оглянулся на сына. Сначала он хотел взять с собой Гошу.

Тот, когда они вернулись в Россию после полугодового восстановления в клиниках чуть не всего мира, принялся названивать, а через неделю, кажется, уже снова нашел с дочерью общий язык.

Настолько, что теперь даже ночевал в ее комнате.

Но все-таки, по зрелому размышлению решил взять с собой сына, тем более, что чемодан был на удивление легким. В нем теперь хранились крылья.

Они лежали между специально сформованными поролоновыми подкладками, и их непременно охраняло трое-четверо молодых людей, который на этот раз остались на улице.

Только крылья были сломаны, и летать на них никто теперь не сумел бы.

Не то, что сверток из оберточной бумаги, в котором он получил их от незнакомца на Девичьем Поле около дешевой пивнушки.

Патриарх вышел, глаза у него были очень усталые, как у Папы Римского.

Он попробовал улыбнуться, и сел напротив в кресло с прямой деревянной спинкой, предварительно сделав жест, словно хотел с Чулковым по-церковному троекратно поцеловаться. Но не стал. Догадался, как это будет больно

Чулкову.

— Ваше Святейшество, — начал Чулков, обозначив поклон, как его учили раньше перед разными встречами, — я хотел бы передать эти крылья

Патриархии. — Он помолчал, в последнее время разучился говорить долгими фразами. — Может быть, с вашей помощью… удастся восстановить их. Или хотя бы понять, почему они летали?