— Эй! — Жора отшатнулся от неожиданности. — Вы того! Без рук! Я на работе.

Профессор животом бойко подтолкнул сантехника к креслу, приглашающе помахал рукой:

— Расслабляйт, сидеть, битте.

Малявин и сел с испугу. Очень уж странно вёл себя Штейдер.

«Свихнулся на почве крана,» — печально понял Жора, — «экие они нервные, иностранцы-то». И с сожалением посмотрел на бедного безумного немца. Безумный немец в это время лихорадочно ковырялся в бумажной свалке на своем необъятном столе, небрежно расталкивая стеклянные колбы, и шипел ругательства на родном языке.

— Вот, йест! — Штейдер повернулся к Жоре, семеня подбежал к нему. В руках профессор держал небольшой стеклянный шар матового цвета.

— Подержи, — искательно попросил немец, — не больно будет. Нихт.

Жора пожал плечами, взял шар и мельком заглянул в раскрытые ладони профессора. Дойчмарок у того в руках не было. Обидно.

Шар был похож на маленький плафон из тех, что дежурно светят в подъездах и которые так любят расстреливать из рогаток мальчишки. Малявин равнодушно покатал плафон в своих ладонях и — неожиданно почувствовал тепло, идущее из него. Жора уставился на шар. Внутри матовой безделушки разгорелся неяркий свет, словно там зажгли свечку.

— Йа! Йа! — одобрительно закричал Штейдер, хлопая себя руками по махровому пузу:

— Свет! Ви видит — свет! Колоссаль.

— Фокусник чокнутый, — сантехник сунул шар профессору, — гони что обещал, да я пойду. Меня кореша ждут, вино — дринк, дринк, — Жора наглядно пощелкал себя по горлу.

Профессор не глядя положил шар на стол в бумаги, расстроено упал в кресло напротив, под портретом, немного помолчал.

— Ви пьяниц. Какой жалость, — вздохнул погодя Штейдер. — Чисто русский вариант: как талант, так и пьяниц.