- Остаюсь. Ставлю фотоаппарат против самЪсада, что ничего не случится. Старик вздохнул: - Оно конечно... Здесь поблизости хуторок есть - может, составите кампанию? - До завтра, - отмахнулся я, - и не забудьте табачок. - Было б кому... - пробурчал он, заворачивая телегу. Последним, что я услышал, закрывая входную дверь, был звук близкого выстрела - или треснувшей ветки. Внутри строение выглядело таким же неухоженным, как и снаружи: валялись пожелтевшие от времени клочья газет, неопределенные тряпки, мусор, но в комнатах кое-где сохранилась мебель, что впрочем не удивляло. Безголовая лошадь... Надо же! На серых стенах изредко попадались картины, вернее, то, что от них осталось. Но одна в трепетных бликах моей свечи была особенно хороша: сквозь пыльную паутину проступал мрачный замок с несвещенными бойницами, а у подъемного моста спешенный всадник держал под уздцы рыжего першерона. Я поставил свечу на массивный дубовый стол, пододвинул его к уцелевшему окну, где не так сквозило, достал из чемодана "Собаку Баскервилей" и стал читать. За окном мирно шуршал дождь, уютно мерцал огонек свечи - и вдруг мне показалось, что хлопнула входная дверь - пламя сразу же заколебалось. Вернулся возница? Никаких звуков больше не доносилось. "Это ветер, конечно, ветер", - подумал я и заметил, что трижды читаю одну и ту же строку. Взглянул на ручные часы - полночь - и тут новый порыв ветра погасил свечку. Я вскочил и подсознательно ощутил чей-то взгляд, но не из окна, где колыхался занавес ливня, а рядом - злой и опасный. С третьей спички фитиль загорелся. Как Робинзон, я стоял в центре освещенного острова в море мрака. И снова язычок пламени рванулся и погас. И опять воскрес. Так повторилось четырежды - и столько же раз я умирал и рождался. Коробок опустел. Я судорожно загораживал робкий огонек и вдруг почувствовал стыд. Бояться невозможного?! Я громко рассмеялся, даже слишком громко, взял свечу и шагнул к выходу из зала - осветилась часть коридора, уходящая в глубь здания и дальше - наружу.