Только не в подернутом серебром стекле.

Вроде того, что висело над камином как раз напротив софы, где они с Патриком и устроились.

Укол тревоги.

Она открыла глаза. Он смотрел поверх ее плеча.

На зеркало.

Где сидел он один, обнимая пустоту.

И Клэр стала исчезать, уступая место ребенку ночи.

Быстро. Все должно происходить очень быстро.

Спина выгибается, распрямляется шерсть, зубы растут, зубы заостряются, прорезаются когти. И рука уже не похожа на руку, когда она отбрасывает его в сторону, взмахом когтей распарывая горло.

Зияющая рана на шее.

Из этой раны брызнула зеленоватая жижа. На мгновение. И вдруг словно по волшебству края раны стянулись, сомкнулись в белую полоску шрама - а там и шрам исчез, точно его и не было.

Он смотрел, как она следит за его исцелением.

Впервые в жизни ее охватил страх.

- А не хочешь музыку послушать? - осведомился он.

Но он же не произнес ни слова! Его губы не шевелились!

И тут до нее дошло, почему она так хорошо понимала его французский. Он передавал ей свои мысли.

И ей нечего было ответить.

- Ну, если не музыку - может, ты поесть хочешь? - спросил он. И улыбнулся.

Она беспомощно стискивала пальцы. Страх и смятение овладели ею. Он кивнул с понимающим видом:

- Этот мир такой большой. Дух обретает разные формы. Ты считаешь себя одинокой - и ты действительно одинока. Нас много - единственных, быть может, последних - и одиноких. Туман расступается, дети рождаются - и предки умирают, оставляя осиротевших потомков.