- Я оставлю тебе немного денег, старина, дашь их соседке, чтобы она готовила похлебку, - сказал Уолтер, кладя деньги под циновку около старика. - Когда начнешь работать, вернешь мне долг.

- Я обязательно верну вам все. И за горькую воду... Как только выйду на плантацию... - проговорил Ньгаячокве, и его глаза увлажнились.

Доктор посидел около больного еще несколько минут. Ньгаячокве закрыл глаза и, казалось, уснул. Но это был не сон, а бесконечная усталость. Перед глазами негра мелькали волны Кунене и его молодая жена, плывущая в утлом челноке. Он никак не мог вспомнить ее имени, и ему было очень обидно - ведь они прожили вместе два десятка и еще шесть лет...

Уолтер вышел из хижины, и жаркий воздух показался ему свежим и душистым. "Bерну... как только выйду на плантацию", - вспомнил он слова негра. - Эх, бедняга, если за жизнь сеньора Луиса я не поставил бы и тридцати анголаров против ста, то за твою не поставлю и одного против тысячи. Потому что если у сеньора Луиса - могучий организм и большие деньги, которые поставят eму на службу Bce достижения медицины, то у тебя ни того, ни другого".

Уолтер мыслил логично. Он забыл только об одном - что госпожа Природа иногда любит пошутить.

Сеньор Луис лежал на вращающейся койке перед кобальтовой пуШкой, и потоки гамма-лучей пронизывали его тело. Больной чутко и настороженно прислушивался к своему телу: вот заныло что-то в предплечье, напряглись и ослабли мускулы ноги, зачесалась лодыжка... Здесь, впервые за всю жизнь, сеньор становился самим собой - не плантатором, не членом "Клуба двадцати семи", не наездником, а просто маленьким слабым человеком, скроенным из костей, нервов, вен, артерий и прочего, который очень любит эти свои кости, нервы, вены и очень бюится смерти. Все отошло на задний план - и дела, и семья, и любовницы, и лошади. Как только он оставался наедине с кобальтовой пушкой, исчезала гордость, испарялись властность и жестокость, пропадала воля. От всего сложного характера оставался лишь страх за себя, а по временам и того меньше острая боль под грудью.