Весь день мы плыли вдоль побережья. Море успокоилось до мертвой зыби под атлантически-сапфировой синевой небес. Где-то позади было множество других парусников. Казалось, большая их часть с южного побережья Англии направлялась в Ла-Рошель. Если немного повезет, я окажусь на обратном пути домой прежде, чем они успеют пришвартоваться и спросить меня, удачным ли было путешествие.

Зеленеющая полоска острова Ре проплывала справа по борту так близко, что мы могли сидеть в его основании белый склон берега. Если бы эхолот работал, то его эхо возвращалось бы немедленно, так как морское дно поднималось тут в направлении плоского берега, где производители мидий и устриц откармливали свою продукцию. Но эхолот вышел из строя, как и прочая электроника. И мы на ощупь продвигались от бакена к бакену, пока впереди не показались упирающиеся в небо хлебные элеваторы Ла-Рошели, прошли под мостом, перекинутым с материка на остров Ре, перемещаясь влево, в воронку гавани, мимо леса мачт в новом портовом бассейне «Минимес», к пилонам входа в Старый порт. Небо за кормой стало красно-полосатым, словно кровь, стекающая в лужу. Красные огоньки буйков пронзали темноту.

Я без восторга ожидал швартовки.

Призрак бриза протолкнул нас в узкие ворота: пилон «Святок Николай» — справа по борту, пилон «Цепь» — слева. «Аркансьель», лишенный энергии двигателя, продрейфовал в мелкую бухту, к скоплению яхт, пришвартованных к понтонам.

Грязь, скопившаяся под каменными арками набережной, испускала зловоние. Мы повернули вправо, прошли открытые шлюзные ворота «Бассэн а Фло» и быстро повернули к стенке причала Тибо Леду. Ян, бывший такелажник «Кракена», словно стокилограммовый кот, вспрыгнул на понтон и пришвартовал яхту. Голоса людей и гул машин, стелясь по воде, доносились с высоких темных набережных.

Сердце мое вдруг заколотилось от внезапного острого ощущения земли, множества людей и килей, развернутых в безбрежную даль моря. Мышцы, которыми обычно пользуются на суше, растягивали мое лицо в широкую улыбку.