- Ну так оно и то-то, - констатировал Петрович.

Кузькин вдруг развеселился.

- А ты, Петрович, за сына юриста тогда голосни, посоветовал он. - За него и без ящика можно.

- Это почему же?

- Ну как... Обещает красиво. А нынче голосуют за тех, кто обещает. У меня жена теперь за коммунистов встала.

- А сам-то ты за кого? - Петрович сощурился.

- Я-то? А хрен его знает! Их там в списке сорок штук поди, разберись.

- Балбес ты, Генка, - неодобрительно произнес Петрович. Под сорок уже, а умом вроде как и не затарился.

- Ну так ты научи, - ощерился Кузькин, поскольку Генкой звали именно его. - Я всю жизнь был беспартийный дурак, а ты, дядя Коля, мне мозги прочисть. Я, глядишь, и в президенты сунусь.

- Нет, не пойдет. Каши мало ел. - Петрович смял окурок о ногу табуретки и не глядя бросил в угол. - Раньше не спрашивали, чего тебе надо - сами знали. Теперь спросили, а ты и не знаешь, что крякнуть.

- Мне вон кран надо.

- Врешь, тебе не кран надо - кран мы нашли. Тебе охота передо мной выпендриться, а самому себе доказать, что ты не шпынек в государстве, а деталь, - серьезно и сурово сказал Петрович. - Все хиханьки да хаханьки. А того не понимаешь, что за всю историю еще ни разу нас не спрашивали, кого мы желаем над собой поставить.

- А народ никогда и не знает, кого надо ставить у руля государства, - встрял в разговор Константин Юрьевич. - Вся эта демократия никому не нужна.

- Это - как посмотреть, - не согласился Петрович. По-твоему, Константин Юрьевич, демократия, когда каждый орет, что ему вздумается. А по-моему, демократия - это другое.

- Что же именно, позвольте осведомиться?

- Я так думаю, что это способ отставлять дураков от власти. Тут можно, конечно, и без народа обойтись, если он не народ, а так, население. Но толковый народ это умеет лучше всяких КПССов и профсоюзов. Но это - толковый. Вот если сумеем теперь - мы народ. А нет, придется опять идти по ленинскому пути.