Он не мог ощутить свою избранность и неповторимое своеобразие без терний на челе. Свои обиды он старательно готовил, провоцировал обидчика и, заполучив желаемое оскорбление, бежал, уязвленный в лучших чувствах, плакать в жилетку Дорифора со стонами: «Вот! Опять! Это невыносимо!..» Дорифор жестко спрашивал: «Кто?» – и шел мстить за друга. Иногда они менялись ролями.

Но обвинения в избытке грима Сато показалось мало.

– Так одеваются на КонТуа. Вы приехали оттуда и наверняка это видели.

– Я думал – чтобы разрешить вывоз мусора на свалку, собирать досье на экипаж не обязательно.

– Условия режима безопасности придуманы не мной. Я исполнитель. Но вернемся к вопросу о КонТуа…

– Вернемся. Когда мне выписали вид на жительство, я прослушал курс лекций о правильном поведении. Нас убеждали не носить одежду и не делать макияж по-туански. Они различают тысячи оттенков цвета, и оттенки говорящие – обозначают отвращение, любовь и прочее. Чтобы сдуру не задеть чувства туанцев своим маскарадом и не выглядеть ряженым приматом без мозгов, нам советовали надевать то, что обычно для эйджи, и вести себя без выкрутасов, реально. Если у вас больше нет вопросов, позвольте нам пройти на судно.

– Да. Я вполне удовлетворен. Прощайте, – сухо молвил Сато и направился к Дорифору. На ходу он поправил микрофончик, спрятанный в волосах.

– И этот такой же, как все, – горестно сказал комиссар первому помощнику. – А я-то надеялся!.. Ведь он работал с туа! Ты видишь, Дори, – всюду неприятие и злоба!..

– Не надо было вызывать его на разговор. Летел бы он себе – и крышка.

– Ты его жалеешь? – со слезами в голосе спросил Сато.

– Да чтоб он сгинул. Очень он нужен с его откровенностями, реалист храный. Сато, главное – то, кем мы себя чувствуем, и никто не смеет разрушать наш мир. Мало ли что он там видел своими зенками?!. «Ряженый примат»… За такие слова, будь другой расклад, задушил бы своими руками. Есть вещи, которые не прощают!