Напрасно: к разводу Марина Васильевна подошла с той же тщательностью, с какой относилась к дезинсекции в доме. Мысленно она поделила мужчин на четыре больших категории. В первой были такие, как Яковлев - истеричные, кадыкастые, впалогрудые хлюпики, склонные к позе, к жеманству. Евгений Григорьевич мог, например, возмущаться тому, что у Бунина "море пахнет арбузами", утверждая, что море у берега - просто большая помойка и если пахнет арбузами - то уж, конечно, гнилыми. Тип этот напивается быстро, а захмелев, предается слезам. Их не жалко. На них противно смотреть. Ко второй разновидности относился грудастый пузан с жирным басом или не терпящим возражения тенором. Этот хрюкает, шумно сопит, когда угрожает и насыщается. Предплечья всегда оттопырены, словно там не желе а гигантские бицепсы. Характер, как говорится "масштабный". Причисленный к этому роду Иван Ковалев мог, например, предложить: "На спор? Выпиваю зараз ведро пива? Ставишь?" Напившись, такие куражатся, хвастают, а потом вдруг откинутся и "дают храпока", - ну прямо как на баяне играют. К следующей разновидности относился трудяга-молчальник - добрый робкий бычок..., только зверь во хмелю, слепо жаждущий крови. Марина Васильевна не считала мужчин храбрецами, полагая, что есть обстоятельства, при которых отсутствие выбора делает смелым любого. К четвертому виду она причисляла мужчин, у которых есть цель. Владея чуть ли ни женскою хваткой, они занимаются делом, а не болтают о деле. Таких она даже побаивалась, хотя и считала разумно, что чистого типа в природе скорее всего не встречается. Внешне семейный разрыв на Марине Васильевне не отразился. Разве что больше стала курить..., и вернулись "ночные налеты", а в них вошел сын. Помноженный на материнское чувство, ужас бессилия превращал эти сны в западню. Еще не проснувшись, бросалась к детской кроватке и пугала ребенка, прикрывая его своим телом. Школьный предмет свой считала лишь "легким прикосновением к физике". Не ставила себе цель "прививать вкус к наукам".