У самой же Марины Васильевны по законам сурового времени в доме не утихала война не на жизнь, а на смерть с беспорядком и грязью. Сражались семейным расчетом, включая Сереженьку. Здесь постоянно травили какую-то нечисть, сводили следы, подбирали соринки, мыли, скоблили, достигнув сияния, шли по второму заходу: драили, чистили порошками и пастами, тряпками, щетками, шкуркой, достигнув сияния, все начинали сначала. Мысль о загубленном времени мучила Яковлева, но, спеленутый страхом лишиться семьи, он впрягался в оглоблю "сурового времени", а Марина Васильевна подгоняла привычным упреком: "Сто раз говорила себе, легче сделать самой, чем рассчитывать на ленивую бестолочь!" Если кто-нибудь со стороны упрекал: "Да нельзя же, голубушка, из чистоты делать культ!", она закрывала дискуссию едким вопросом: "А вы предлагаете жить как в хлеву!"

Однажды Евгений Григорьевич заявился домой под хмельком: встретил будто бы фронтового товарища - плакал, спорил, шумел, а потом его крепко рвало. Подумав. Марина Васильевна сделала вывод: погрязнув в дерьме неудач, муженек уже катится вниз по наклонной. Его не удержишь - лучше не стой на пути. К безумцу, способному перечеркнуть одним махом будущность сына, жалости быть не могло: "Не только попойки, сама атмосфера борьбы с разлагающим пьянством калечит ребенка". И когда через месяц Евгений вторично явился хмельным, она подыскала такие слова, что Ушастик не выдержал - закричал истерически: "Будьте вы прокляты оба: и ты, и "суровое время"! - Был на фронте, а даже ругаться не научился! - сказала с презрением женщина, выставив его вещи за дверь. В течение месяца Яковлев умолял о прощении, неумело бранил и ее, и "суровое время", наивно требовал сына...