— Так сразу? Я никогда не смогу. Отец…

— Отец простит, ему ничего не останется. Ты пойдешь или понести тебя на руках?

— Пойду… Только… Ты не смейся, но я надену другое платье. Я быстро…

— Ты, и в этом лучше всех.

— Старое платье — дурная примета.

— Ты справишься или позвать Тирзу?

— Не надо Тирзу… Создатель!

Треск за спиной, живое, трепещущее тепло у плеча, сдавленный крик. Закатные твари, их все-таки выследили.

— За меня! Слышишь, за меня! Быстрей!

Распахнутые створки, сорванное голубое полотнище, опрокинутый столик, перевернутая шкатулка с бисером. В дверях — десяток человек с обнаженными шпагами. Лица под масками, но одежду и осанку не спрячешь. Это не висельники, это дворяне. Родичи или заговорщики? За ней или за ним?

— Доброй ночи, господа. Как вас много… Молчат и готовятся, молчат и прячут голоса, но

второй слева знакомо сутулится, а тому, кто рядом, не хватает ладони роста. Даже с каблуками. Родичи оказались заговорщиками, а заговорщики — родичами.

— Вы отказываетесь здороваться? Вы невежи или все-таки трусы?

Шаг вперед и в сторону, поклон, улыбка, родное тепло за спиной. Старое платье — «дурная примета», но малышка будет жить! Значит, к Леворукому отправятся убийцы, сколько б их ни заявилось.

2

Перед глазами — шелковые бабочки, в руке — обнаженная шпага. Бред! И вино тут ни при чем, он не пьян, до такой степени не пьян, что самому странно. Бедная Марианна, такого гостя у нее еще не было.

— Герцог, полагаю, я просто обязана подарить этих мотыльков вам. Вы без них просто жить не можете.

— Сударыня, прошу меня простить.

Нужно засмеяться, вложить клинок в ножны, налить вина, сказать что-то куртуазное, только почему внутри все кричит об опасности? Почему чудятся ландыши и лиловые глаза?