Это движение было чисто инстинктивным — так, наверно, пантера выпускает когти, еще не почуяв опасность. Смуглое лицо Гордона стало неподвижным, как медная маска, как часто случалось в минуты по-настоящему сильного гнева, но в черных глазах бушевало пламя. Он был опасней, чем раненый тигр, — сейчас, когда слово «месть» звучало в его голове, словно набат, и все его существо отзывалось на этот призыв. Волна гнева смыла тонкий налет цивилизации, который образовался за последний миллион лет, — обманчиво прочный, с обманчивой надежностью скрывающий первобытную сущность, древнюю, как сами Гималаи.

Гордон знал: за выступом скалы, который он сейчас обогнет, начнется извилистая горная тропа. Прежде, чем тропа выведет его из ущелья, он окажется за пределами земель оракзаи. У него не было причин ожидать встречи с кем-нибудь из преследователей. Поэтому американец весьма удивился, когда сразу же за гранитным выступом нос к носу столкнулся с высоким человеком, который непринужденно привалился к скале.

Это не мешало ему целиться из пистолета прямо в грудь Гордону.

Американец остановился. От его солнечного сплетения до кончика ствола было не больше двенадцати футов. Чуть поотдаль стоял кабульский жеребец, покрытый великолепной попоной.

— Али-Багатур! — пробормотал Гордон и прищурился, словно хотел скрыть горящую в глазах ярость.

— Он самый, клянусь Аллахом!

Али-Багатур выглядел столь же роскошно, как и его жеребец. Сапоги были расшиты золотой нитью, полосатый халат подпоясан цветастым кушаком, картину завершал тюрбан из великолепного розового шелка. Лицо, чуть менее смуглое, чем у Гордона, худое, с орлиным носом, было бы по-своему красиво, если бы не злобная усмешка, кривившая губы, и жестокое торжество в глазах.

— Я не ошибся, Аль-Борак. Я не побежал за тобой в ущелье, хотя других ты смог обмануть.