Они бежали со всех ног и ревели, подобно буйволам, завидевшим корову. Но я не стал уподобляться этим глупцам, потому что знал: зачем тебе бежать вниз, чтобы попасться в ловушку? И еще я знал: ты опередишь всех и тотчас полезешь вверх по утесу, хотя до сих пор никому еще не удавалось по ней забраться. Но я был уверен, что ты — заберешься, хотя даже Шайтан не мог бы подняться по этим отвесным обрывам! Я галопом поскакал назад по долине, туда, где в миле к северу от нашего лагеря начинается другое ущелье, идущее на запад. Я не сомневался, что ты знаешь об этом. Жеребец у меня быстрый! Я знал, что только здесь ты можешь добраться до этой тропы. Но, прискакав сюда, я не увидел твоих следов в пыли и понял, что ты еще здесь не проходил. Едва остановившись, я услышал камнепад, тотчас спешился и стал ожидать твоего появления! Ведь только через эту расщелину ты мог выйти к этой тропе!

— Ты пришел один, — сказал Гордон, с презрением глядя на оракзаи. — В тебе больше храбрости, чем я думал.

— Я знал, что у тебя нет пистолетов, — ответил Али-Багатур. — Ты расстрелял все патроны, а потом выбросил их и, выхватив нож, стал пробиваться сквозь ряды наших воинов. Что же до храбрости… Что толку в храбрости, если Аллах обделил тебя умом, и ты не видишь дальше собственного носа?

— Ты хорошо говоришь, — пробормотал Гордон. Да уж, что правда, то правда… Он попался, как последний дурак. Без пистолетов, без сабли, с одним ножом… Стоит ему шелохнуться, и Али-Багатур, не долго думая, спустит курок.

Впрочем, пока американец стоял смирно, и его противник не спешил стрелять.

— Мой брат Афдаль-хан похвалит меня, когда я принесу ему твою голову! — сообщил он. Тщеславие у большинства уроженцев Востока в крови, и изобретенные ими жестокие пытки — лишь извращенный и отвратительный способ покуражиться над недругом. Гордон уже понял, что Али-Багатура погубят именно бахвальство и самоуверенность. Оракзаи мог просто спрятаться за скалой и пристрелить американца, едва он вышел из расщелины — вместо того чтобы кичиться своей смекалкой.