— E finita. Basta! Santo dio… (Святый Боже…)

— Значит, bene (хорошо), — сказала я.

— Che bello! (Как хорошо!) — повторил человек с узким лицом. Но им было отчаянно плохо, затесавшимся из своей солнечной Италии в злосчастье войны.

— Адье!

— Addio, signorina!

Англичане находились в камерах. Я постучалась. Дверь изнутри приоткрылась, меня впустили предупредительно и сдержанно.

В камере на диво хорошо пахнет — мыло, мужской одеколон, ароматические, освежающие пакетики одолели арестантский дух. Большой стол посреди камеры застелен клетчатым пледом. За столом англичане играли в карты. Они оставили карты, поднялись — долговязые, в длинных шинелях, подтянутые.

Эти были нашими союзниками.

Учтиво называя «мисс лейтенант», с любопытством рассматривали меня, полагая, что я к ним от Красного Креста.

— Нет, нет. Из штаба.

— Вы принесли нам новости?

Я покачала головой — нет, нет.

— Что же?

В самом деле — что же?

Как я должна улаживать явные шероховатости? Комендант сказал: как-нибудь уладишь. Но своим появлением ни ободрить, ни смирить англичан с их неожиданной, странной участью я не могла. Скорее, наоборот. Оттого, что было кому выразить свое недовольство, оно на глазах вскипало: «Почему мы находимся здесь?»

Что мне было сказать? Само собой, я не должна была говорить об угрожающем положении города и что оно вынудило командование развести всех по их гражданству для дальнейшей репатриации и взять под контроль. Да и как вообще говорить, на каком языке? На немецкий, как это было и с французами, здесь наложено табу. Англичан я более или менее понимала, но сама произнести по-английски едва могла только отдельные слова — за годы войны немецкий вытеснил из памяти то немногое, что выучила в институте.

— Один день здесь. Завтра — не здесь, — кое-как наскребла я. — Война.

Тут были люди, пережившие катастрофу в Дюнкерке, на Крите или еще где. За ними четыре и пять лет неволи. Может, они были б терпимее, сговорчивее, ведь только «один день» и ведь «война», но война шла уже и в Арденнах, где сражались английские войска, и это укрепляло тут, в камере, у моих англичан чувство собственного достоинства и гордости. Они говорили настойчиво, требовательно. Как и когда их переправят? И есть ли на то план у советского командования?