Указав на обе высоты, Соваж прошептал:

— Пруссаки вон там, наверху!

И два друга тревожно замерли, оглядывая пустынный край.

«Пруссаки»! Ни тот, ни другой ни разу их не видели, но уже не первый месяц они чувствовали сужавшееся вокруг Парижа кольцо врагов, которые опустошали Францию, грабили, убивали, морили людей голодом — невидимые и всесильные. И к ненависти, какую вызывал у них этот незнакомый и одерживавший победу за победой народ, примешивался неясный мистический ужас.

Мориссо с запинкой пробормотал:

— А вдруг... вдруг мы на них наткнемся?

Соваж ответил с тою бравадой, которая никогда не покидает истого парижанина:

— Мы их попотчуем жареной рыбой!

Однако они не решались двинуться дальше, оробев от окружавшего их безмолвия.

— Ну что ж, идем! Только осторожнее.

Они пригнулись чуть не до земли и, прячась за кустами, опасливо озираясь и чутко прислушиваясь, спустились по винограднику в долину реки.

Чтобы выйти на берег, оставалось пересечь полосу голой земли. Они пустились бегом и, достигнув берегового откоса, затаились в камышах.

Мориссо прильнул ухом к земле, боясь услышать неподалеку шаги. Но ничего не услышал. Они были одни, совершенно одни.

Приободрясь, друзья занялись рыбной ловлей.

Между ними и противоположным берегом лежал, прикрывая их, оставленный людьми остров Марант. Маленький ресторанчик стоял там запертый и казался заброшенным давным-давно.

Первый пескарь достался Соважу, второй — Мориссо, а дальше удочки с трепыхавшейся на конце лески серебристой рыбешкой приходилось вытаскивать поминутно: клев был поистине сказочный.

Они бережно опускали рыбу в веревочный садок с мелкими ячейками, покачивавшийся в воде у их ног. Друзья блаженствовали, охваченные той радостью, которую мы испытываем, возвращаясь к любимому занятию после того, как надолго были его лишены.