Солнце обдавало их спины ласковым теплом; они уже ничего не слышали, ни о чем не думали, весь мир перестал для них существовать — они удили.

Неожиданно глухой рокот, идущий словно из-под земли, потряс берег. Вновь заговорила пушка.

Мориссо оглянулся и увидел слева, вдали, над величественными очертаниями Мон-Валерьена белый плюмаж — только что взлетевшее облачко порохового дыма.

И тут же второе облачко взвилось над крепостью, и через несколько секунд прогрохотал новый выстрел.

За ним последовали другие, гора поминутно изрыгала смерть, выбрасывая клубы молочно-белого дыма, которые медленно всплывали в безмятежное небо и облаком застывали над ее вершиной.

Соваж пожал плечами.

— Ну вот, опять взялись за свое! — сказал он.

Мориссо, озабоченно наблюдавшего за поплавком, который то и дело уходил под воду, вдруг охватила ярость; мирный по натуре человек, он ненавидел этих кровожадных вояк.

— Надо быть болванами, чтобы уничтожать друг друга, — проворчал он.

— Они хуже зверей, — поддержал его Соваж.

Мориссо, выхватив из воды уклейку, произнес:

— И подумать только, что так будет всегда, покуда существуют правительства!

— А вот республика не объявила бы войны.., — возразил Соваж.

— При королях, — прервал его Мориссо, — воюют за пределами страны, при республике — внутри.

И они спокойно занялись сложными политическими вопросами; обсуждая их, они выказывали здравый смысл мирных и простоватых обывателей и сошлись на том, что людям свободными не бывать. А Мон-Валерьен неумолчно громыхал, изрыгая ядра, и они сносили французские дома, обрывали жизни, губили все живое, сокрушали так много мечтаний, так много долгожданных радостей, так много надежд на счастье, причиняли сердцам жен, сердцам дочерей, сердцам матерей во Франции и в чужой стране неизбывные муки.

— Такова жизнь, — произнес Соваж.