- Да ты что! - воскликнул Славушка. - Разве я сахара? Я память от тебя...

Он нащупал в кармане перочинный нож со множеством приспособлений, подаренный ему отчимом, и сунул в руку Рыбкину.

- Это от меня память, - скороговоркой сказал он, захлебываясь словами. - На всю жизнь. А ты мне... - Он запнулся, не зная, что сказать. - А ты мне... Хоть пуговицу!

Сырое осеннее утро, резкий холодный ветер, брань рассерженных пассажиров - все позабылось на мгновение.

- Да у меня и пуговицы-то... - несмело сказал Рыбкин и улыбнулся. Постой...

Он сунул руку за пазуху, достал газету, разорвал пополам и протянул мальчику. В те голодные годы, особенно для мужчин, газета тоже была драгоценностью.

- Не серчай, больше нечего, - сказал он, виновато улыбаясь. - Но ежели на память...

- Спасибо, - сказал Славушка и спрятал газету в карман.

- Вот и ладно, хоть почитаешь. Прощевай, теперь мне весь день отбрехиваться. - Он решительно потянул на себя ремни и захлопнул окно.

Славушка поднял с земли саквояж и посмотрел на мать.

- Куда ж теперь? - спросила она сына. - Обещали выслать лошадь, но как ее найти?

- А мы подождем, - сказал Славушка. - Пойдем в вокзал, не мы найдем, так нас найдут...

Вдали у пакгаузов стояли люди, было трудно рассмотреть, что они делают. Какой-то мужик прошел по перрону и скрылся. Вышел железнодорожный служащий, подошел к станционному колоколу, позвонил - неизвестно кому, неизвестно зачем - поезд продолжал стоять - и тоже ушел с перрона.

Вера Васильевна и Славушка вошли в зал для пассажиров.

- А ну как за нами не приедут? - тревожно спросила Вера Васильевна.

Они сели на диван.

- Ты хочешь есть? - спросил Славушка.

- А ты? - спросила Вера Васильевна.

- Не особенно, - сказал Славушка. - Вот чаю бы с печеньем...

- Ты у меня фантазер, - сказала Вера Васильевна. - Ты помнишь, когда ел печенье?