- Подавитесь вы своею соломой!

- Своим не подавишься, а вот чужим...

Славушка запнулся: свое, не свое... Разве это свое? И вообще, при чем тут свое...

- Чего свою не берешь?

- Возьми!

Мальчишка ткнул рукой в пространство за своею спиной.

Там, куда он указал, тоже стоял овин, тоже высился омет соломы, но все в сравнении с астаховским добром выглядело убого: здесь просторная рубленая рига, целый крытый двор, два омета, каждый с двухэтажный дом, а там плетневый трухлявый овин на просвист всем ветрам, и омет, стог, стожок, поджечь - сгорит, не заметишь.

- Чего ж у вас так?

- Да у нас даже лошади нет... - Парнишка мрачно посматривал в сторону. - Тут на все про все не натопишься.

Он не оправдывался, не извинялся, просто объяснял суть вещей.

И Славушка вдруг подумал, что ведь у него самого с Петей нет ничего-ничего, даже трухлявого овина нет, и ему жаль стало парнишку, не от хорошей жизни поплелся тот за чужой соломой.

- Да ты бери, бери, набирай, - примирительно сказал Славушка. - Петя, помоги...

Они втроем надергали соломы, связали одну охапку, другую.

Парнишка потянул свою.

- Ого! Спасибо. Вы хоть и кулаки, а не жадные.

Славушка обиделся:

- Какие кулаки?

- Ну, помещики.

- Да разве это наше?

Славушка ногой пихнул солому.

- Папаши вашего брательника...

- Какие же они кулаки?

- А как же... - Парнишка прислонился спиною к соломе. - Мой папаня у них не один год в работниках жил.

- Ну это до нас, - примирительно сказал Славушка. - Теперь новые законы, всяк должен работать на себя.

- Закон! - возразил парнишка. - Рази его соблюдают?

- А как же не соблюдать?

- А так... - Парнишка вздохнул глубоко, уныло, по-взрослому. - Ну я пойду... - Он еще сомневался, что ему дадут унести надерганную солому. Ето, как ее... - Он кивнул на охапку. - Возьму?