Собрание успенских земледельцев проявляет редкое единодушие.

- Значит, никого? - Быстров оборачивается к Филиппу Макаровичу. Товарищ Устинов, запротоколируйте: никого! - Быстров слегка вздыхает, вырвав у мужиков эту победу. - Своим голосованием вы сами приговорили, что все женщины получат землю на равных основаниях с мужчинами. - Он поглядывает на мужиков, как петух на свое куриное стадо. - Товарищ Сафонова! - зовет он. Прошу... Прошу сюда!

Матрена конфузится, поправляет платок.

Бабы подталкивают ее:

- Иди, иди! Чего уж там... Кличут же!

Матрена выбирается к столу. Дергает платок за концы, затягивает потуже узел. Щеки ее разрумянились, спроси кто сейчас, рада ли, что добилась своего, она тут же откажется от земли.

Но Быстров ни о чем не спрашивает.

- Поздравляю, - строго говорит он, протягивает руку.

Матрена подает ему кончики пальцев, и они обмениваются рукопожатием.

- Падла, - негромко говорит кто-то сзади.

- Чего? - переспрашивает Быстров и разъясняет: - Чтоб по этому вопросу никаких больше недоразумений. Сколько Устинову, столько и Сафоновой и всем... Понятно, товарищи женщины?

Чего уж понятнее!

- Извиняйте, гражданин председатель, возможно задать вопрос?

Отец Валерий опять по-ученически поднимает руку.

- А вы здесь зачем?

- Я, гражданин председатель, здесь не столько как священнослужитель, а на предмет земли...

- Какой еще там земли?! - вопит все тот же старик, у которого нос треугольником. - У церквы свой участок.

- Это какой участок? - интересуется Быстров.

Филипп Макарович наклоняется к уху Быстрова. Объясняет. Участок между церковью и почтой издавна закреплен за причтом.

- Это по какому такому закону? - спрашивает Быстров. - Не дарена, не куплена, а своя?

Отцу Валерию удивителен вопрос.