В тот вечер на квартире у Ирины собрались Сашины друзья. Было их много, и все они были похожи друг на друга: смуглые, темноволосые, темноглазые, крупные и гладкие. Даже Юра, этот неправильный феерический Юра, оказался сонным и гладким, как масленок. Даже Миша, остренький, юркий, гуттаперчевый Мишка, весь в углах и движениях, словно бы пообкруглился.

Ира и ее мама долго, очень долго копошились на кухне, пока друзья обособленно сидели у разных стен большой квартиры, и я решила, что нас ждет грандиозный ужин, но вот расставили стулья вокруг круглого стола, на стол поставили магнитофон, на магнитофон - пленку, привезенную мной из Хабаровска, и простуженный Сашин голос захрипел: "Там друзья меня ждут молодым неженатым". Друзья слушали, молчали, посматривали друг на друга и вздыхали, и на всех лицах было одинаковое выражение умиления.

Пленка окончилась, и каждый по очереди по кругу сказал несколько фраз о Саше. О том, каким он был в университете. Он был хорошим.

Потом хозяйка повернулась ко мне, положила руку на грудь, тяжко вздохнула и спросила: "Ну, как он там?" - так спрашивали героини советских фильмов военных лет. Все молча повернулись ко мне, и на всех лицах появилось одинаковое выражение напряженного ожидания. Я почувствовала себя узницей Освенцима или ГУЛАГа, что чудом сумела выбраться на свободу с весточкой от сокамерника.

Я не знала их Сашу, круглого и гладкого - ритуального. Я знала Сашу, вовсе не похожего на узника, замученного на галерах, о котором на воле страдают друзья. Азартный и жизнерадостный, он раскатисто хохотал по малейшему поводу, довольный, вручал копеечку со словами "хорошо сказано", настойчиво требовал копеечку себе, если я сама забывала оценить его юмор. Завернутый в покрывало, чтобы комендант, заглянув на шум в дверь, не заметила его галифе и приняла за "своего", он, сам наслаждаясь, учил нас какой-то, на мой взгляд, дурацкой игре в карты со спичками.