«Опять начнет про непорядки в своей медсанчасти рассказывать? — насторожился Федор. — Только ни фельетона, ни критической статьи я писать не буду — однажды уже влип».

«Спартак» забил очередную шайбу, и Федор повеселел.

— Слушаю вас.

— В воскресенье в двенадцать ноль-ноль мы должны выступить. Понимаешь, у них там нечто вроде лекторий организовано: «Все работы хороши».

— У кого это у них?

— У машиностроителей. Во Дворце. И вот перед школьниками выступают люди разных специальностей: токаря, слесаря, плотники, даже из столовой, говорят, были. Рассказывают они о себе, ориентируют молодежь. Теперь вот врача приглашают и… — указал Севастьянов на Федора, — журналиста. Так сказать, представителя редкой профессии.

У Шуклина на ближайшее воскресенье были планы другого рода. Снег вон выпал, на лыжах народ катается. Надо бы в лес выбраться — с Натальей или с Элей, а то и втроём.

«Как бы это повежливее отказаться?» — подумал Шуклин: уж больно не хотелось ему менять лыжную прогулку на выступление перед неведомыми школьниками. Да и не та у него профессия, чтобы завлекать молодежь. В журналистском деле, считал он, одного хотения мало, нужна тут божья искра, нужны определенные способности. Сколько вон их разочаровалось, выпускников факультетов журналистики, обманувшихся в, свое время, всерьез надеявшихся, что после вуза непременно будут сопровождать глав правительств, работать за рубежом, и не допускавших мысли о том, что всего-навсего им придется пахать в безвестной многотиражке или районке с их постоянной нехваткой материалов! Так что вряд ли стоит агитировать за журналистику. У кого есть врожденное стремление писать, тот рано или поздно попадет в газету, на радио или телевидение. Он, Федор Шуклин, это проверил на своей собственной шкуре, придя в журналистику из фрезеровщиков.

Тут из своей комнаты вышла Эля, тихо поздоровалась.