— В чем дело, Иван Палыч? — загудел Фоминых, обращаясь к Галушке. — Чего я вам понадобился? Опять протокол на меня за антисанитарию составите, будь она проклята!

— Вас ко мне пригласили, — сказал Попов, — при чем тут санитария, не понимаю.

— Э! Замучили они меня. — Фоминых указал на Галушку. — Я завстоловой работаю, так они палки в колеса общественному питанию вставляют, понимаешь.

— А вы… — заикнулся было Галушка, но под укоризненным взглядом Попова спохватился и умолк.

— Так в чем дело, товарищ? — повернулся Фоминых к следователю. — Слушаю вас.

— Нас интересует личность Макурина Сергея Григорьевича. В те времена, как он здесь появился, вы в военкомате работали, кажется?

— Да, знал покойного. И в военкомате тогда работал, точно. В декабре сорок второго я в армии генерала Малиновского комбатом был, Манштейна останавливал. На десятом часу наступления шибануло меня: очухался — везут куда-то. Темно, не видно ни черта. Закричал я тут, а из темноты мне отвечают: чего шумишь? В санбат, в тыл едешь, дура. Глянул я в санбате на руку свою, заплакал. Отрезали мне ее в тот же день. Выписали — к командующему армией, к командующему фронтом поехал! Нет, говорят, не можем мы вас на передовой держать. Махнул я на все поехал в Москву. Неделю из приемных не вылазил. Наконец один генерал направил меня к кадровикам: угомоните, говорит, его ради бога, надоел он мне! Они и угомонили. Езжай, мол, в военкомат, правая рука цела у тебя, служи! Вот и поехал я сюда, на Урал, хоть родом из Сибири. В апреле сорок третьего приступил к обязанностям. И вот в ноябре того же года приходит к нам в военкомат мужчина — белый, худенький такой, — тоже, как и я, старший лейтенант. Подходит ко мне: «Слышь, земляк, как бы тут на учет определиться?» Документы ваши, — говорю. Дает он мне документы, поглядел я их.