Бабушка просила маму отдать меня учиться в Киев. Там школа лучше. Есть даже с языком и музыкальная есть. А мама сказала: «Не обязательно каждому язык, и пианины тоже не для нас». А у меня слух, музыкальный слух, понимаете? Я песни хорошо играю. Я вам могу сыграть любую, какую схочете — про лебедя, или танго «Золотой цветок», или пластинку Эдиты Пьехи.

Надя задумалась, будто решая, что ей спеть. Вера Алексеевна кивнула официантке, положила на столик деньги.

— Идем, Надюша, пора. Ты мне споешь как-нибудь на берегу…

Они пошли не спеша, и девочка, взяв Веру Алексеевну за руку, продолжала:

— …а мама мне не велела к бабушке ходить, даже отодрала. Бабушка приходила, просила маму. Плакала. А мама скричала: «Если девчонка вам нужна, пускай ваш сын женится!» Бабушка собралась и уехала. Она мне бумажку оставила с адресом, сказала, учись, будешь мне письма писать. А мама нашла ту бумажку и порвала.

— И ей не жалко было бабушку?

— Не, она на нее плохо говорила. Но тут вдруг папа приехал: мириться. Он хитрый: сам мирился, а сам только думал, как меня к бабушке увезти.

Мама меня дала — на недельку. А я там жила и жила, может, и целый месяц. Все помню, уже большая была. У них квартира в старом доме. У бабушки есть пианина… не, рояль. Она на ней играть умеет и песни подбирать, мы с ней пели всякие. Все у них там большое — окна, двери, диван. Альбом есть с золотыми пряжками, а в нем фоты разные: бабушки, дедушки — он уже умер, папы, тети Веры, еще когда они были дошкольники. Бабушка сличала меня с папиной фотой и сказала, что я — вылитый папа, Он красивый…

Вера Алексеевна взглянула на девочку, увидела тонкие черты, прямой носик и подумала, что со временем она будет хороша.