Я не могу придумать достойного ответа и киваю.

— Хорошо. Я передам отцу, что мы будем счастливы вместе.

* * *

После прощания с Сэмом и Верном я подзываю рикшу. Мэй забирается в повозку, но я за ней не следую.

— Езжай домой. У меня есть одно дело, догоню тебя позже.

— Но нам надо поговорить! — Она так сильно вцепляется в подлокотники, что у нее белеют костяшки пальцев. — Этот мальчик мне ни слова не сказал!

— Ты же не говоришь на сэйяпе.

— Дело не в этом. Он как ребенок. Он и есть ребенок!

— Это не важно.

— Легко говорить, твой-то хотя бы симпатичный!

Я пытаюсь объяснить ей, что все это не более чем сделка, но Мэй не слушает. Она топает, и возчик напрягает все мышцы, готовый пуститься в путь.

— Я не хочу выходить за него! Если это все неизбежно, то я выйду за Сэма!

Я раздраженно вздыхаю. Для Мэй характерны подобные вспышки зависти и упрямства, но обычно вреда от них не больше, чем от летнего дождика. Мы с родителями уже привыкли к тому, что лучший способ справиться с этими вспышками — это во всем с ней соглашаться, пока она сама не успокоится.

— Потом поговорим. Встретимся дома!

Я киваю возчику. Тот подхватывает повозку и трусцой пускается вниз по булыжной дороге. Дождавшись, когда они повернут за угол, я направляюсь к Старым Западным Воротам, нахожу там другого рикшу и сообщаю ему адрес З. Ч. во Французской концессии.

Подъехав к его дому, я взбегаю по лестнице и барабаню в дверь. З. Ч. открывает — на нем нижняя рубашка без рукавов и свободные штаны цвета хаки, подпоясанные галстуком, продетым под шлевки. В зубах у него торчит сигарета. Я падаю в его объятья. Все слезы, все отчаяние, копившееся во мне до сих пор, все выливается наружу. Я рассказываю ему все: что наша семья рухнула, что нас с Мэй отдают за заморских китайцев и что я люблю его.

По пути я представляла себе, как З.