Я не знала, что им отвечать. Вокруг начинали смеяться:

— Она не знает, что когда есть это, считается уже девушка!

Я соображала, что значит «это». Наверно, то, о чем в школе рассказывала врач, когда мальчишек отпустили домой, а девочек оставили после уроков.

— Так есть у тебя это или нет? — допытывалась Валя Мельник.

Я спешно искала, что сказать — да или нет — чтобы они не стали смеяться.

— А… у всех вас есть?

— Что, интересуешься уже так? Понятно, понятно…

— Что — понятно?

И, наконец — взрыв смеха!

На следующий день снова: «Светка, иди сюда!», и потом тоже, а я только через несколько лет вдруг поняла, что к ним можно не подходить. Можно сказать Люське, да и кому угодно вообще: «Извини, некогда, привет!» — и знай себе шагать дальше. Все растеряются и будут стоять, как вкопанные. А после перестанут тебя подзывать. Почему об этом не догадываешься, когда это нужнее всего?

Я выглядывала во двор — там они или нет, ждала, пока уйдут, по часу стояла в подъезде, когда считалось, что я гуляю с подругами на улице.

Если они были во дворе, я могла выйти без страха только тогда, когда на улице гуляла Танька. Стоило появиться Таньке — девчонкам становилось не до меня. Вокруг Таньки прыгали, визжали, Таньке строили рожи — и тут уж я могла смеяться вместе со всеми. Стая наконец-то принимала меня, я сливалась с ней!

Мы все был из одной школы и почти все — одноклассницы. Танька чуть-чуть проучилась с нами, а потом ее перевели в школу для умственно отсталых, она и там учиться не смогла. Она знала совсем мало слов. Кому-то случалось хлестнуть ее скакалкой — из интереса. Она пыхтела:

— Ух! Ух! — всем улыбаясь.

Она не знала, как реагировать на боль.

— Олигофренка, чокнутая, психопатка! — сыпалось на нее.

Она ждала просвета в этом потоке слов и обращалась к кому-нибудь из нас все с той же не сходящей с лица улыбкой: