— Супчика — дай!

К себе в квартиру Таньку никто не пускал. Наверно, думали, как я, что она все станет пачкать и ломать, и боялись вечернего нагоняя от родителей. Кому-нибудь случалось в тайне от подруг вынести ей тарелку супа. Она съедала его. Поставив тарелку на крыльцо, как на стол, сама сидя на асфальте.

— Тарелка стала теперь ядовитая! — сказала Люся, когда однажды засекла меня кормящей Таньку. — Кто из тарелочки поест, тот тоже станет шизофреником. Хочешь, я скажу твоей маме, что ты носишь на улицу посуду?

— Не надо, пожалуйста!

— А я скажу.

Когда Люсе было восемнадцать лет, она умерла от белокровия. Я узнала об этом, приехав из Москвы на первые студенческие каникулы. Новость не ошарашила меня, не испугала, не заставила почувствовать вину — все-таки я не любила Люсю. Кажется, тогда я совершенно не воспринимала смерть. А теперь, когда я вспоминаю Люсю, я думаю: «Может, она еще в детстве знала, что рано умрет, и мстила за это всем, как могла?»

Люся часто бывала у нас дома, и мама говорила, что наконец-то у меня появилась хорошая подруга. Аккуратистка, не чета мне! У Люси были роскошные длинные волосы, она ходила с огромными бантами, и если она снится мне теперь — всегда на ней эти банты. Мы обе с ней нарядные, идем по зеленому лугу. Перед нами красивый особняк, мы зачем-то направляемся нему. Вдруг у меня пропадает охота идти дальше. Люся тянет меня за собой, а потом вдруг отпускает легко и дальше направляется сама:

— Все равно ты, Светка, придешь ко мне!

Мне кажется, я видела этот сон в тот день, когда попала в аварию на мотоцикле, и потом еще, когда однажды, ослепительно белым утром, на пустой дороге среди белых сопок в служебном автобусе местного стройтреста на свет родился мой старший сын — и кроме мужа-пацана и пацана-водителя роды принять было некому.

В какой-то комнате я открыла глаза — Люся стояла возле кровати. Я спросила: