Ее величество, матушка императрица, по ангельской своей доброте (Безбородко вздохнул и поднял глаза к небу, но, увидев на потолке столовой изображение разрезанной жирной утки, снова стал накладывать жаркого гостям и себе)... по ангельской своей доброте приговор сей не конфирмовала, но смягчила, хоть молвить изволила - и совершенная правда, - что оный Радищев есть хуже Пугачева. Ан теперь вон какое вышло в Москве зловредное дело и новое колобродство. Новикова, Николая Иванова, знать изволили? - обратился он снова к Ростопчину, касаясь наконец того предмета, для которого был устроен обед.

Князь Прозоровский поднял от тарелки свои мутностеклянные глаза.

- О деле слышал, но знаком не был, - поспешно ответил Федор Васильевич.

Безбородко перевел взор на Прозоровского, точно приглашая его занести куда следует это свидетельское показание.

- И слава Господу Богу, государь мой, Федор Васильевич, - продолжал он удовлетворенно, - что не знали сего ханжи, - опасного ли, не знаю, но скучного весьма, - кой ныне князем в ничтожество приведен...

- В подмосковной своей деревне Авдотьино, - сказал Прозоровский, мутно глядя на Ростопчина, - государственный преступник Новиков, по моему приказу, воинскою силой, эскадроном полицейских гусар под начальством Жевахова князя арестован. Ныне же волею ее величества на пятнадцать лет посажен в Шлюссельбургскую крепость. Опасности более нет...

Безбородко поперхнулся рейнским вином. Он вспомнил, как Кирилл Григорьевич Разумовский, известный своим остроумием и независимостью мысли, издевался над экспедицией князя Жевахова: "Чем расхвастался старый дурень Прозоровский: старика больного арестовал, точно Силистрию взял!"

Иванчук очень бойко и громко заявил, что, к счастью, с мартинистами и масонами покончено раз навсегда.