А мы все знали, что нужно говорить "положите", меня, на-пример, бабушка научила. А Людмилку так никто и не научил, потому что она была из деревни, из педучилища. Она не понимала причины наших улыбок и беспокоилась.

Потом физкультура была. Я всегда на физкультуре мучилась. Я бегала медленно. У меня за беганье всегда четыре с минусом, но это ничего. У меня просто на физкультуре цепочка была видна от креста.

У меня однажды Зоя Галкина спросила:

-- Что у тебя за цеiпочка на шее болтается?

А я ответила:

-- Ну просто цеiпочка такая. Для красоты.

Но она мне сказала тогда:

-- Это крестик у тебя, я знаю.

-- Нет, -- говорю, -- честно...

Но она мне сказала:

-- Покажи... По глазам вижу, что крестик.

Тогда я испугалась, что она Людмилке расскажет и всем.

-- Сама, наверное, в крестике ходишь, -- говорю, -- а на других сваливаешь...

А теперь, когда у нас физкультура, я крестик незаметно сни-маю и в носок прячу. Только он у меня сначала синенький был, а когда я его в носок стала прятать, краска слезла.

Про ветеранов я Зойке сказала:

-- Пошли к Аполлонскому! Раз он такой старый, значит, он вое-вал.

Зойка сказала:

-- Пошли, но только вдруг он наврет.

Но я сказала, что не наврет, потому что у всех ветеранов ордена. Мы просто попросим показать.

Дед Аполлонский жил на первом этаже. Я как-то зимой увидела, что он там живет. Он сидел и дышал на стекло: подышит-подышит, потом разотрет рукой, потом опять подышит, пока чисто не станет. Он в просвет смотрел во двор. И я крикнула ему: "3драсьте, дедушка!", но он показал на уши, что не слышит, тогда я стала ему махать, но потом окно замерзло, и деда стало плохо видно.

Я подумала, что он может нас прогнать за то, что мы его пугали. Но мы же его пугали, чтобы развеселить, ведь он же пони-мает все-таки.

Зойка Галкина меня подсадила до звонка, и я боялась, пока дед нам открывал. А когда он нам открыл, я не могла так сразу сказать ему про ветеранов. Мы с Зойкой потоптались чуть-чуть, не зная, с чего начать. А дед ждал. Тогда я сказала: