– Надо беречь тех, кто может нас спасти, – доказывал комбату старший лейтенант. – Если у меня выбьют “бэтры”, колонну можно будет брать голыми руками. А пока у меня огонь боевых машин – я не просто буду, я смогу выполнять задачу.

Так и моталась по афганским дорогам Костина “ниточка”, подчиняясь не тактике, а умозаключению своего старшего: сохрани того, кто охраняет тебя, и будешь жить.

Знал о своей доле первого и Юрка Карин. Да что знал – дважды ловил на себя мины. Одно мог дать ему старший лейтенант, кроме приказа на порядок следования, – сидеть рядом. После первого подрыва с Юркой получил Красную Звезду и разнос комбата. Когда второй раз легли с Юркой на медбатовские койки, командир прямо в палате так накричал на “экспериментатора”, что дежурный врач попросил его выйти. – Мальчишка! – снимая прямо в палате халат, все равно бросил комбат напоследок.

Он был прав, их комбат. Прав тактически – конечно же, так быстрее можно потерять старшего колонны. Но ведь кроме тактики, кроме того, что “ниточка” – это боевая единица, есть и человеческие отношения, и законы коллектива. И в новый рейс, краснея под взглядом комбата, он все же опять полез в кабину первого “Урала”, к Петру Угрюмову, заменившему на время лечения Карина. И не пожалел: именно тогда он впервые увидел улыбку на лице Угрюмова. А что нам еще надо в жизни, креме как слова – от молчаливого, улыбки – от хмурого, шага навстречу – от нерешительного. Ведь надоедает как раз болтовня пустозвонов, настырность наглых, презрительность самодовольных…

Чувствуя, что тепло кабины, мерный гул двигателя, тихое потрескивание включенной на прием рации и молчание водителя нагоняют дрему, старший лейте shy;нант повернул голову к Петру:

– Ну, и как сегодня Саланг?

“Пожмет плечами и скажет “нормально”, – попытался угадать Верховодов.

Петя пожал плечами и сказал:

– Нормально.

– Теперь вопрос, как поднимемся обратно.

“Поднимемся”, – ответил за водителя старший лейтенант.