В те времена старика, как и многих других, уволили. Тогда старик начал интересоваться политикой: в общем, ему было небезразлично, что еще на уме у дамы из высшей касты. Хотя этот интерес был ненавязчив и скромен, почти неслышен, потому что для старика, как и для других, высшая каста находится ближе к солнцу, чем к милым кирпичным руинам.

"Где-то тут и лежит особая английская гордость, - говорил сын-австралиец. - Чем ближе к солнцу наша лучшая каста, тем более ничтожными пылинками мы кажемся сами себе: от величины этого расстояния и растет наша английская гордость!"

Старик не на шутку вскипел: "А у вас правители пиво пьют на пляже и ходят в шортах! - Так ведь у нас демократия! - крикнул сын. - И у нас!.." тоже крикнул старик и запнулся.

Но это он тогда ни к чему запнулся, а сейчас он собственными глазами увидел пример своим последним словам: здесь, у рынка, было все больше восточных людей в длинных балахонах. Он посчитал и вышло, что на двух белых приходится четыре эмигранта. Выглядели они очень живописно. Женщины целиком упакованы в темные развевающиеся ткани. Внизу виднеются кроссовки. Некоторые оставляют только узкую щелку для глаз наподобие амбразуры, за которой внезапно угадывается живое существо. Были и такие, кто закрывается полной паранджой, а на руках в любое время года носит черные перчатки.

Когда-то старик и его жена шарахались, если внезапно из-за угла налетали на такую фигуру. Потом их стало больше, потом попривыкли. Старик относился к ним терпимо, да и другие тоже. "Разве это не демократично", размышлял он.

Старик вспомнил, как их учили в школе. Он сам, его соседи и весь народ выучил, что за богатства с Востока есть небольшая плата: цивилизованный белый должен учить этих восточных людей уму-разуму.

"Правда, они с нами не смешиваются, - вдруг подумал старик, - как будто и нет нас вовсе! Но ведь мы рассчитывали на совершенно другое! Мы несем цивилизацию, а они живут все равно по-своему! Вот только кроссовки покупают..."