Пока добирался до дому, гадал: чего они ко мне привязались? Скорей всего, им понравилась моя куртка. Что ж, это было в русле моих коровьих, телячьих и свинячьих нежностей: хищникам кажется нормальным и естественным содрать со слабейшего шкуру — чтоб согреться. Взять его тело, чтобы насытиться. Согнать с угодий — где самим приспичило воцариться и обитать. Но нападающему невдомек, что любое, даже самое невзрачное с виду существо способно оказать сопротивление, если загнать его в угол.

Утром я выглянул на кухню не в самый удачный момент. Рита нарезала сыр на деревянной досточке, один ломтик упал на пол, на линолеум, Рита быстро наклонилась, — задрался голубенький халатик и обнажил ее загорелые ляжки, — подняла ломтик с пола, дунула на него и положила в тарелку, к другим аккуратно нарезанным ломтикам. Меня она не видела. Я сделал шаг назад, отступил в коридор, в его успокоительный полумрак, прижался затылком к светлым, недавно поклеенным обоям. В голове, после выпитого накануне, курился туман, было обморочно, сильно мутило.

Из душа, простояв под горячими струями минут двадцать, я вышел посвежевшим, однако за завтраком только пил кофе, ничего не ел. И старался не встречаться с Ритой взглядом. Всю ночь мы провели в попытке приладить наши тела одно к другому, притереться ими до полного совмещения, и нам это почти удалось. Я заснул, но на рассвете из квартиры сверху понеслись тяжелые звуки. Будто кто-то бросал на пол гири или ходил по паркету на копытах… Вставать не хотелось, а грохот не затихал. Я оделся, поднялся этажом выше, постучал в дверь. Открыли не сразу. А когда все же отворили, я успел заметить, что толстяк с жирным загривком и маленькими глазками, кутавшийся в наброшенный на плечи клетчатый несвежий плед, хранит на лице остатки жесткой седоватой щетины. Из глубины квартиры слышались похрюкивания и повизгивания. Воняло отвратительно, и многие паркетины оказались выщерблены, отколупнуты, валялись отдельными досточками в прихожей.